Помним

назад

УЧАСТНИК ЧЕТЫРЕХ ВОЙН

0
УЧАСТНИК ЧЕТЫРЕХ ВОЙН

Я родился в 1918 году. А в 1936-м призвали меня в ряды РККА в 73-й КАП (корпусной артиллерийский полк). А в 1939 году началась война с Польшей (по освобождению Польши от белополяков). В 1939-1940 годах — война с финнами. Наш полк направили в Петрозаводск, где шло ожесточенное сопротивление финнов и где полегло много наших бойцов. По окон­чании войны наш полк вернули в Гродно и дали отдохнуть. Но через месяц мы уже держали путь в Литву, где нам предстояло воевать с белолитовцами. Борьба была нелегкой.

 

Попов Н.png

А в 1940 году меня демобилизовали из Шяуляя в Липецк, и началась моя мирная жизнь и мирная работа в доменном цехе НЛМЗ.

Но 27 июля 1941 года меня снова призвали на войну, теперь уже — на Великую Отечественную, и направили на пополнение разбитого полка для оборо­ны города Белый (Калининская область), где уже на второй день командование нам сообщило, что мы окружены фашистами и находимся в "подкове". Был приказ командира: срочно и бегом выходить из окру­жения к Смоленску. Двое суток держали мы оборону. И опять были окружены. И снова команда: отходить с боями к Вязьме. В вяземских лесах мы воссоединились с четырьмя нашими армиями и держали ожесточенную оборону, не дав фашистам взять с ходу Москву и осуществить гитлеровский план Барбаросса,.

В начале октября 1941 года нас пленили и начали выгонять из леса, строя окруженцев в колонны. С нами даже был один генерал армии Лукин — остальных генералов вывезли из окружения самолетом, а нас бросили на произвол судьбы. Теперь фашисты нас, пленных, направляли в Смоленск, чтобы оттуда поез­дом угнать в Германию.

Голодные, мы буквально изнемогали и плелись в колоннах кое-как. Отстающих расстреливали. Дорога вся была залита кровью. Примерно на полпути от Вязьмы до Смоленска я решил бежать. Предлагал и нескольким ребятам присоединиться ко мне, но они побоялись, глядя, как свирепо через каждые три метра сопровождают нас конвоиры из "СС". Днем колонны шли как могли, а ночь проводили за решеткой. Осень стояла ненастная, с дождем и снегом. На этой промер­зшей земле часто оставались лежать те, у кого не было уже сил подняться, каждый день — десятки наших пленных.

И вот однажды в сумерках, когда нас не успели загнать в решетки, я оторвался незаметно от пленных в кусты, а за мной — Сашка из Можайска. Немцы открыли огонь. Все наши шинели были в дырках от пуль, но нам самим повезло, нас не задело. Отбежав подальше, мы решили отдохнуть. Забравшись на кур­ган, вгляделись в темноту и обрадовались, заметив вдалеке огни. Решили — это деревня, надо идти. Оказалось, что набрели мы на огни сарая, где были наши военнопленные. Немцы нас схватили и бросили в сарай. Мы увидели солому, вырыли в ней норы и заснули крепким сном, радуясь теплу.

Утром я встретил земляка, одноклассника Петьку Голощапова. Он нашел консервную банку, которая и послужила мне миской для супа. А потом всех нас погнали на земляные работы. Работая, я присматри­вался к обстановке, к конвоирам, думая все время о побеге из лагеря. Под видом якобы отставшего от пленных. Кое-кого из ребят посвятил в свой план, но никто не захотел идти со мной, а помочь обещали. Я просил их дать мне сигнал свистом, когда конвоиры разойдутся. Сам бросил лопату под откос и прыгнул за ней. Дождался сигнала. Накрылся палаткой из ранца, оставив одни глаза, а после сигнала вылез наверх. Пошел по своему участку. Миновал одного конвоира, другого, меня никто не задерживает, приняли за от­ставшего. Пошел дальше и постепенно, шаг за шагом, оторвался от общей группы. Оказавшись за курганом, сел на землю, чтобы прийти в себя от страха быть убитым. И тут ко мне присоединился мой земляк Петька с двумя ребятами, решившими уйти, полагаясь на судьбу — будь что будет. Мы все были голодны и пошли, посовещавшись, к деревне. Но только отошли от дороги метров пятнадцать, как услышали свист пуль. Глянули, а у кургана, где мы сидели, стоят строем человек пятьдесят наших пленных, прибывших с дру­гой стороны от кургана. Немцы кричат нам: "Рус, ком, ком..." — то есть, идите сюда... Что делать? Бежать? Нет сил. И мы вернулись к строю пленных. Конвоиры нас обыскали и поставили всех в последний ряд. Была дана команда "Вперед". По дороге узнали,' что эту группу гонят на базы с горючим, где заставляют воро­чать большие бочки с бензином, а после просяного супа такой труд — убийство. Пока шли по деревне, мне опять пришла мысль: уйти, смешавшись с деревенским народом. Я притворился, что у меня отказывают ноги, начинаю виснуть на Петьке, а конвоиры бьют меня прикладом то по ногам, то по горбу, подгоняя... Дере­венские женщины это увидели и стали стыдить кон­вой, а те постепенно оставили нас и побежали догонять весь строй. Мы сели на землю. Женщины принесли нам еду. Мы с Петькой спросили, нельзя ли у них заночевать, но получили отказ, так как за такое укры­вательство пленных немцы расправлялись с хозяевами беспощадно: всех загоняли в дом, дом обливали бен­зином и сжигали. Ну что ж, нет, так нет. Мы пошли своим ходом, побираясь, оставляя позади деревню за деревней, дом за домом, выходя из окружения, боль­ные от голода и холода, обовшивевшие. Где-то слева оставались Рославль, Брянск, Орел, Елец... Из-за уси­лившейся болезни идти дальше я уже не мог, и мы расстались с Петькой. Я свернул к железнодорожной станции Извалы, там прицепился к снегоочистителю, который шел на Липецк. Ночью я был в городе. Транспорта в Липецке не было. Мне пришлось пере­дохнуть, а потом идти пешком далеко домой, чтобы увидеть отца, с которым я полгода не разговаривал даже в письмах. Липецк был прифронтовым городом. И как только я вышел на большую дорогу (ныне площадь Победы), меня схватили ястребки и достави­ли в комендатуру. Комендант спросил документы — я предъявил ему медальон с моими данными. Я очень просил разрешить мне повидаться с моими родными, но мне отказали. Тогда я попросил хозяйку дома, где располагалась комендатура, сообщить обо мне моему отцу. Когда пришли отец и сестра, им увидеться со мной не разрешили, а меня отправили в городскую комендатуру на ул. Фрунзе, на гауптвахту. Там было несколько человек провинившихся. Когда я к ним вошел — больной, опухший, заросший, оборванный, они поинтересовались, кто я. Я им сказал, что понюхал пороха вместе с пятью нашими армиями под Вязьмой, которые окружены, пленены и отправлены в Герма­нию, а я вот сделал невозможное — убежал из колон­ны, из двух лагерей, и теперь вот меня схватили свои и доставили сюда, к вам. Тогда эти провинившиеся командиры потребовали встречи с комендантом, кото­рый не хотел идти на разговор. Они сорвали дверь комендатуры, и комендант явился. Они потребовали у него врача из госпиталя (госпиталь был в школе № 2). Врач прибыл, осмотрел меня, и определил двусторон­нее воспаление легких, после чего меня взяли на лечение в госпиталь. А после лечения я снова оказался у коменданта, взявшего мой солдатский медальон. Военком выдал мне броню и сказал: "Иди, восстанав­ливай завод после первой эвакуации". Восстановили мы оборудование домны № 1, опробовали и ждали команды правительства о загрузке печи. Но через четверо суток пришла команда: опять демонтировать оборудование завода и отправить эшелонами на Урал. Нас, нескольких специалистов, временно перевели в систему "Центрэнергочермета". С 1942 по 1946 год я принимал участие в восстановлении разрушенных ме­таллургических заводов Урала, Донбасса, Центра Рос­сии, когда мы, полуголодные, полураздетые, вкалыва­ли до 16-18 часов, забывая обо всем на свете.

 

Попов Николай Николаевич

Ветеран труда НЛМК и России

0

Вам нужно авторизоваться, чтобы оставить комментарий